Всё, что вы хотите знать о книге Павла Санаева
«Похороните меня за плинтусом»
Похороните меня за плинтусом

Интервью Павла Санаева журналу «Караван историй»

стр. 3 из 5

Как жили родители вместе?
Четыре года мы буквально ютились вместе в крошечной двухкомнатной квартире на Черняховского, но, несмотря на тесноту, у меня впервые в жизни появилась своя комната. В другой комнате жили мама с Роланом Антоновичем – там стоял раскладной диван и громадный на полкомнаты письменный стол. Ролан Антонович, которому, к слову, приходилось писать сценарий Айболит-66 в ванной, всю жизнь мечтал об отдельном кабинете, но его мечта не реализовалась даже тогда, когда мы переехали в трехкомнатную квартиру на улице Алабяна – третюю комнату опять пришлось отдать мне, а кабинет у него был в гостиной. Тот период жизни на Алабяна был очень напряженым для Ролана Антоновича – именно тогда он начал создавать свой Центр развития Кино и Телевидения для детей и юношества. Этот центр, названный потом Фондом, стоил ему огромных сил и не оставлял времени на творчество. Он собирался ставить фильмы "Приключения Васи Куролесова" и "Трущобная Кошка", хотел сделать римейк "Айболит-66" с долби звуком, готовил цикл фильмов по мифам древней Греции и даже подключил к этому проекту Мстислава Ростроповича, но ни один из этих проектов не реализовался. После "Чучела" он снял пронзительный короткометражный шедевр "Люба", который существует у нас только на видео, написал сказку "Дочь Болотного Царя" и снял документальный фильм "Дети Гринбея" о школе свободного обучения в Америке. Все его силы, как черная дыра, поглощал созданный им Фонд. В его компьютере осталось более тысячи файлов – письма государственным чиновникам самых разных уровней, у которых он выбивал сначала здание, потом деньги на детские фильмы, потом оборудование для студии. От него стали отворачиваться друзья, на которых у него не было времени. Стали поговаривать, что вот он "забронзовел", вот он уже не тот "искрометный скоморох Ролка". Называли "министром детского кино", шутили, что нужно создать Фонд защиты детей от Ролана Быкова. Но самое главное, никто не мог понять, чем реально его Фонд занимается. Это было самым ужасным для Ролана Антоновича, который привык работать "на результат". Можно заработать инфаркт, остаивая право своего художнического видения перед чиновниками, но вот фильм "Чучело" – это результат. Можно промучиться полгода в сырых подвалах на съемках у Константина Лопушанского, но вот главная роль в фильме "Письма Мертвого Человека" – это результат. А здесь несколько лет работы без передышки, а результата словно и нет. При помощи Фонда было запущено в производство и снято несколько десятков детских фильмов, проведено несколько фестивалей детского кино, но все эти достижения словно уходили в песок. Например, снятые Фондом фильмы были безвозмездно переданы телевидению, показаны по одному разу, после чего уступили место бразильским сериалам. "В собственной жизни живу как высланный, силы нужны для жизни бессмысленной" – писал Ролан Антонович в своем дневнике. Его идея – сделать детское кино самостоятельной киноотраслью, призванной воспитывать подрастающее поколение, оказалась невостребованной. Страна жила тогда другими интересами, и никто не слушал "глас вопиющего в пустыне". "Для вас важна экономика, важна политика, важна нефть, важен газ. Как вы не понимаете, что сегодняшние дети – это завтрашняя политика, завтрашняя экономика, завтрашние нефть и газ! Если мы упустим сегодня детей, брошенных нами как Маугли, завтра мы останемся без экономики, без политики и без страны!" – кричал он с трибуны съезда народных депутатов. Нельзя сказать, чтобы его голос совсем не был услышан – Фонд все-таки был создан. Но тот результат, на который Ролан Антонович расчитывал, оказался недостижимым. Не думаю, что он достижим и сегодня. Чтобы достичь его, идеи Ролана Быкова должны быть приняты на самом высоком уровне.

Такая загруженность, наверное, не оставляла Ролану Антоновичу времени на общение с вами. Он вас как-то воспитывал или вы были предоставлены сами себе?
Ролан Антонович находил для меня время всегда, как бы он не был занят. Этого времени было нужно не так уж и много, со мной не нужно было няньчится, но иногда мне действительно нужен был совет и участие зрелого мужчины, и я знал, что могу обратиться к нему за этим советом всегда и в любое время. В их отношения с мамой я никогда не вмешивался. Когда мы только начинали жить вместе, мне показалось, что они ссорятся на кухне, выясняя что-то на повышенных тонах. Я решил, не вникая в суть, сразу занять мамину позицию. Вошел и сказал: "Мама, что бы ни случилось, я на твоей стороне!" Мне казалось, что я поступаю очень правильно, заступаясь за маму, но я тут же получил от Ролана Антоновича по мозгам. "Запомни, мы не ссоримся, а решаем проблемы. И если хочешь в этом участвовать, сначала вникни, а потом помоги найти правильное решение," - поставил он меня на место. Это было сказано очень спокойно, но жестко, а главное, в этих словах была такая правда, что я сразу понял – выступать против этого вожака бессмысленно. Он прав не потому, что сильнее, а он сильнее, потому что со своей спокойной железной логикой всегда будет прав. Это первое, что с тех пор я старался у него перенять – доказывать свою правоту не нахрапом, а логикой. Второй чертой Ролана Антоновича, которую я стал культивировать в себе, было отношение к работе. "Тот, кто не работает – говно. Делаешь один раз – не получается. Делаешь десять раз – не получается. Сделай сто пятьдесят – получится!" – этот главный трудовой принцип Ролан Антонович вбивал мне в голову кувалдой. Кувалда отскакивала несколько лет подряд. Призрак бабушки с бритвой маячил у меня за спиной, школьные задания я ненавидел и школу закончил с трудом на одни тройки. Смешно, но единственная пятерка, которая стоит у меня в аттестате, получена за Начальную Военную Подготовку. В пятнадцать лет я написал школьное сочинение "Один день нашей Родины", которое Ролан случайно прочёл. Он пришёл в ужас и стал кричать, что я или действительно полный идиот или зомбирован образовательной системой. Чтобы выяснить наверняка, он поставил передо мной маленькую черепашку склеенную из ракушек и потребовал что-нибудь про неё написать. "Что угодно, всё, что сочтешь нужным, – объяснил он, – главное, чтобы она не "ковала у тебя в общем улье мощь и процветание страны". Написанный в стиле фельетона рассказ Ролану понравился, и так выяснилось, что я не идиот, а зомби. Я тут же смекнул, что достаточно время от времени писать небольшие рассказы, и можно спокойно бить баклуши, не боясь воспитательных бесед, которые он то и дело устраивал, объясняя, что я должен учиться и думать, кем хочу стать, а не прожигать жизнь, шляясь до позднего вечера непонятно с кем и оглушая себя хэви металом. Полтора десятка написанных за три года рассказов, среди которых были и главы будущей повести, подарили мне относительную свободу, а по окончании школы сыграли решающую роль при выборе института. В 1987 году я поступил во ВГИК на сценарный факультет.

Ролан Антнович поощрял ваше кинематографическое будущее?
Он истово поощрял писательское. Стараниями Ролана Антоновича, слова "писать" и "работать" стали в моем сознании абсолютными синонимами, но писать по-настоящему, регулярно и целенаправленно у меня не получалось. Я мог выдавить из себя за ночь рассказ, но обходил потом письменный стол стороной в течение месяца. А Ролан Антонович настаивал, чтобы я писал постоянно. "Ты должен работать!" – стало лейтмотивом всех наших бесед. Самая запоминающаяся беседа произошла, когда он вернулся в предынфарктном состоянии из Японии. Лежа на диване в ожидании скорой помощи, закатывая помутневшие глаза, он проговорил еле шевеля белыми губами: "Слушай меня внимательно, я сейчас могу умереть. Но я не умру. Но все-таки я могу умереть, поэтому пообещай мне сейчас как перед смертью, что ты будешь работать". На скорой в реанимацию он увез мое обещание. И куда мне после этого было деваться?! Пришлось написать к его возвращению из больницы еще три рассказа.

Когда вы стали жить отдельно, Ролан Антонович пытался вас контролировать?
В девятнадцать лет сосуществование под одной крышей с таким мощным отчимом стало меня тяготить. Появилась ревность к его социальным возможностям, желание самореализации, желание доказать, что я тоже чего-то стою. Если бы на месте Ролана Антоновича был мужчина послабее, у нас наверняка стали бы возникать конфликты. Я бы вспомнил, что он мне не родной отец, стал бы воевать с ним за большее влияние на маму, и ничего хорошего из этого бы не вышло. Но в случае с Роланом Антоновичем раздувать щеки было просто глупо, и в двадцать один год я тихо-мирно перебрался жить в ту самую квартиру на Черняховского, с которой начиналась наша совместная жизнь. Мое отделение произошло точно так же, как переход от бабушки к маме, то есть неожиданно. Приехал мой друг – голландец Эрик, и я спросил: "Можно Эрик поживет в нашей квартире?" Было естественным, что две недели, пока Эрик осматривал Москву, я всюду сопровождал его и жил на той же квартире. А потом он уехал, а я так и остался на Черняховского. Мама сперва возражала, но Ролан Антонович взял инициативу на себя и снова проявил по отношению ко мне огромную мудрость. "Хочешь жить один – живи, - сказал он мне, - но если у тебя там будет "блатхата", я это дело порушу". Как ни странно, блатхаты у меня не было. Проблемы юношеской самостоятельности, которые я решал, не сводились к возможности приходить домой когда хочешь, приводить кого хочешь и пить водку. Водки я упел достаточно выпить пока мы жили вместе, а Ролан Антонович уезжал с мамой на съемки. Проблема решалась другая – нужно было доказать, прежде всего самому себе, что мои первые писательские опыты имеют право на серьезное продолжение. За то время, что мы жили вместе, Ролан Антонович так глубоко вбил мне в голову слова "писать" и "работать", что ни о чем другом я уже не думал. Каждый день начинался с того, что я с воем усаживал себя за письменный стол, сидел за ним целый день и к вечеру отваливался от него, не написав ни строчки и чувствуя себя полным ничтожеством. Так продолжалось больше года. Потом дело сдвинулось, и к двадцати четырем годам я написал свою повесть. Окончательная редакция была закончена в двадцать пять, а вышла она только сейчас.

А после этой повести вы что-нибудь писали?
После этой повести я решал другую проблему под названием "зарабатывание денег". Пока я писал, финансовый вопрос был для меня неактуален – главное было довести до конца начатое дело. Родители деньгами особенно не помогали. Мне же не хватало наглости попросить: Ролан, дай денег! Я продавал какие-то ботинки, привезенные родителями из-за границы, продавал видеокассеты, оставшиеся от недолгого занятия видеопиратством и даже пробовал "бомбить" на Быковской "четверке", заиграть которую у меня наглости хватило. На третий день "бомбежки" я эту "четверку" разбил и чинил ее потом очень долго, продавая какие-то совсем уж ценные вещи, вроде проигрывателя компакт-дисков. Ролан тактично молчал, пользуясь казенной машиной, и оставил мне потом эту "четверку" в постоянное пользование. Когда повесть была закончена, вопрос заработка вышел на первый план, и здесь Ролан Антонович тоже проявил самое горячее участие. В 1994 году он отправил меня на полгода в Америку учить английский язык. Этот жест произвел такое впечатление на бабушку, которая тогда еще была жива, что она провожала навещавшую ее маму до лифта и со слезами говорила: "Передай огромное спасибо Ролану за все, что он сделал для Паши". Вот вам и развязка длительного внутрисемейного конфликта, в котором любовь одержала победу! Вернувшись из Америки, я начал переводить фильмы и "допереводился" до того, что записал в свой актив самые громкие премьеры последних лет: "Властелин Колец", "Остин Пауэрс", "Гарри Поттер и тайная комната", "Очень страшное кино", "К-19", "Чикаго", "Фрида", "Часы". Перевел бы и больше, если бы три года назад не вспомнил, что я все-таки сценарист, и вообще – надо писать! Написал два киносценария, и в следующем году один из них должен стать моим полнометражным режиссерским дебютом. А короткометражный дебют состоялся этим летом – только что я вернулся из Литвы, где снял по своему сценарию фильм "Каунасский Блюз" с Донатасом Банионисом, Альгисом Масюлисом и Екатериной Редниковой. Но режиссура – это отдельная тема, к которой Ролан Антонович отношения не имеет. Это дело возникло всего два года назад, и втравил меня в него мой друг Саша Марягин, который тоже только что закончил короткометражку по другому моему сценарию "Мужской спорт".

стр. 3 из 5