Всё, что вы хотите знать о книге Павла Санаева
«Похороните меня за плинтусом»
Похороните меня за плинтусом

На ленточки

Некоторые люди украшают свои письменные столы фотографиями близких, открытками или красивыми календарями. Они кладут все это на стол и накрывают сверху стеклом. Подобным способом бабушка украсила свою тумбочку около кровати. Только вместо открыток и фотографий она держала под стеклом результаты моих анализов. Не все конечно. Только самые худшие. Для всех моих анализов, собранных бабушкой, не хватило бы не то что тумбочки, а даже бильярдного стола. Бабушкина тумбочка была значимым предметом мебели в нашей квартире. Ее нутро заполняло множество интересных предметов, но открывать ее, как и все остальные ящики в доме, бабушка мне категорически запрещала. Я помнил, что вещи в ящиках чужие, и оставлены на хранение загадочными людьми вроде генерала Фкаима Бабаева, но иногда любопытство брало верх, и с азартом исследователя египетской гробницы я тайком открывал какой-нибудь шкафчик, чтобы обнаружить там то стопку старых журналов, то съеденные молью обрезки меха (наверное, их оставила на хранение генеральская жена), а то диковину вроде костяных слоников или деревянного автомобиля "Победа" с часами на месте запаски. Деревянная "Победа" понравилась мне настолько, что, забыв осторожность, я спросил у бабушки, можно ли мне с ней поиграть.
— С какой "Победой"? — не поняла бабушка.
— А у тебя там, в буфете лежит, деревянная.
— Сволочь! Чтоб ты уже с гробом играл деревянным. Рылся, сука, в буфете?
Я стал рассказывать бабушке легенду про то, как буфет сам открылся, и из него выкатилась машина, но бабушка не поверила.
— Чтоб у тебя глаза выкатились! Еще раз откроешь какой-нибудь ящик, останешься там навечно. Понял?
Я понял, и дал себе клятву прекратить запретные раскопки. Хватило меня на неделю.
Время от времени бабушка уходила в магазин или в сберкассу, и тогда наша небольшая, захламленная квартира превращалась в мир приключений. Иногда я воображал себя скалолазом, и перелезал с одного шкафа на другой, проходя вдоль стены по изголовью кровати и представляя, что внизу подо мной гигантская пропасть. Иногда заползал под кровать с фонариком, фантазируя, что исследую тайную пещеру. А иногда… не мог победить тягу к раскопкам.
Бабушка отправилась в ломбард продлевать заложенную два года назад шубу, и я бросился к тумбочке, едва захлопнулась входная дверь. В этот раз, я вообразил себя грабителем сейфов и даже положил рядом носовой платок, чтобы стереть потом отпечатки пальцев, как делали в одном фильме. Несколько минут я водил по поверхности тумбочки кончиками пальцев, исследуя трещинки в полировке и представляя, что подбираю код, а потом аккуратно приоткрыл дверцу. Она скрипнула, и я испуганно глянул через плечо — не сработает ли сигнализация. Сигнализация в виде пестрого календаря безразлично глядела на меня со стены цифрами прошлого месяца. Я открыл дверцу настежь и углубился в изучение содержимого тумбочки. Там лежали: бронзовый будильник с римскими цифрами на циферблате и окаменевшей батарейкой внутри, несколько глиняных кругляшей со знаками зодиака, большая картонная коробка с моими анализами, старые магнитные шахматы и загадочная шкатулка, придавленная в дальнем углу тумбочки кипой журналов "Наука и жизнь". К слову, это был любимый журнал бабушки, и на поверхности тумбочки тоже высилась внушительная стопка номеров, которую венчала сверху железная настольная лампа. Изучив будильник и зодиакальные кругляши, я бегло просмотрел свои анализы. Напротив загадочных слов "лейкоциты", "тромбоциты", "изенофилы" стояли какие-то цифры, но понять по ним — сгнию я, в самом деле, к шестнадцати или все-таки позже, я не мог, а просто играть с анализами, допустим в шпиона-дешифровщика, было бы святотатством. Я знал, как бабушка к ним относится, поэтому от греха подальше торопливо убрал анализы обратно в коробку. Оставалась шкатулка. Я потянулся за ней, забравшись в тумбочку чуть ли не с головой, приподнял прижимавшие ее журналы и, пошарив вокруг себя рукой в поисках опоры, задел какой-то провод. Над моей головой что-то стукнуло, звякнуло, вокруг мелким градом посыпались какие-то предметы, и в ту же секунду раздался самый жуткий звук, который я мог услышать — щелкнул замок входной двери. Думаю, грабители, застигнутые милицией возле вскрытого сейфа в фильме, который я накануне смотрел, испугались меньше — у них хотя бы было оружие.
— Сашуля, бабонька пришла, — крикнула из коридора бабушка, — купила в булочной зефирку с пастилкой. Будешь чаек пить?
Я поспешно убрал в тумбочку преступно извлеченные из нее предметы, тихо закрыл дверцу и оценил масштаб катастрофы. С первого взгляда было понятно, что зефирки с пастилкой мне теперь не видать. С высокой стопки журналов на тумбочку упала железная лампа. Она вдребезги расколотила накрывавшие анализы стекло и раскидала по полу почти все, что лежало на тумбочке. А лежало там многое: пипетка, чтобы капать мне в нос стоявшие там же колларгол, альбуцид и оливковое масло; стаканчик для прополиса, баночка с соком алоэ и каланхое, несколько коробочек с гомеопатией и мой последний анализ. Его надо было показать специалистам из Института переливания крови и решить — относится ли он к худшим, и тогда положить его под стекло, или к обыкновенно плохим, и тогда убрать в коробку. Все это валялось теперь на полу вперемешку с осколками, но самое ужасное было другое. Сок каланхое разлился! Разлился по разбитому стеклу!! Пролился на лежавшие под стеклом анализы!!! Глядя как священные слова "лейкоциты" и "тромбоциты" расплываются чернильными пятнами, я цепенел от жути, а бабушка уже шагала по коридору, шурша каким-то пакетом.
— Зефирка в шоколаде, как ты больше всего любишь. Тебе нельзя шоколад, но одну съешь, супрастином заешь потом, спать хорошо будешь. Он же снотворный — супрастин. Уснешь пораньше, меня доводить не будешь. Сашульчик?
Бабушка вошла в комнату, разворачивая на ходу коробку с зефиром, и замерла на пороге.
— Я хотел журнал достать… почитать про науку… про новые лекарства… — залепетал я, но верный способ избежать бабушкиного гнева, изобразив толкового мальчика, действовал только в случае мелких шалостей.
— Нена-а—а-ви—и-стна-а-а-я-я мра-а—а-а-а-а-а-а-а-азь!!! — возопила бабушка и угостила меня целой коробкой зефира разом, запустив ее с размаху в стену над моей головой, — Чтоб ты про последний свой вздох почитал!
— Я случайно, баба. Я хотел журнал достать, а лампа упала.
— Чтоб ты упал и не встал! Когда руки не оттуда выросли, нечего лезть. Подождал бы меня, я бы достала. Что это… Ты разбил стекло?
Бабушка подбежала к тумбочке. Я сжался на полу и закрыл голову руками.
— А-а-а-а-а! Чтоб тебя били головой об землю и разбили на сто кусков, как это стекло! Чтоб у тебя жизнь была разбита, как это стекло! Чтоб ты иссох и стал прозрачным, как это стекло, хотя ты и так уже высыхаешь, сволочь. Рассыпал всю гомеопатию, подлец! Чтоб тебя рассыпали и не собрали. Весь каланхое разлил! А-а-а-а! Залил все анализы!!! Господи, убери от меня эту падаль или меня забери к себе, Господи. Дай мне силы не убить его, не покромсать его в кровь осколками. Уйти, мразь, не искушай, а то убью, правда!
Я прошмыгнул у бабушки под рукой и, вжимая голову в плечи, поторопился на кухню. Из комнаты доносились проклятия. Я был проклят всем. И стеклом, которое разбил, и каланхое, которое разлил, и гомеопатией, которую рассыпал, и даже своими анализами. Вскоре проклятия стихли. В комнате воцарилась тишина. Вернуться туда я решился, когда тишина стала слишком подозрительной и даже пугающей.
Выглянув из-за двери, я увидел, что бабушка сидит на кровати и сосредоточенно пересчитывает осколки стекла. Она складывала их вместе, двигала, как детали головоломки, снова складывала и снова считала.
— Баба, ты чего? — спросил я.
— Уйди, сволочь, не мешай, — ответила она и снова переложила осколки.
"Уж не сошла ли она с ума от горя?" — подумал я.
— Бабонька, не огрочайтся так, — стал я ее успокаивать. — Зачем ты их складываешь? Хочешь склеить?
— Чтоб тебе голову с ногами склеили. Тридцать пять, тридцать шесть… Треугольного нет, — озабоченно сказала бабушка и полезла смотреть под кровать.
Под кроватью осколков не было.
Лоб бабушки покрыла испарина.
— Где еще один осколок? — четко выговаривая слова, спросила она у меня.
— Я не знаю.
Бабушка помолчала и вдруг с непоколебимой уверенностью сказала:
— Ты его проглотил.
Я перепугался: "Ей не хватает осколка и она думает, что я его проглотил. Что теперь будет?"
— Проглотил, — с ужасом повторяла бабушка, глядя на меня. — Проглотил.
— Я не глотал, баба, честное слово!
— Проглотил, проглотил, — забормотала она и заметалась по комнате, — Проглотил… Крокодил красно солнце проглотил… Сашенька, — бросилась она ко мне. — У тебя где-нибудь колет?
— Нет, баба, не колет. Я ничего не глотал.
— Здесь колет? — она надавила мне на живот.
— Не колет.
— Ну да, он сюда еще не дошел. А здесь? — и она надавила мне на горло.
Я закашлялся.
— Матерь Божья, заступница, спаси, сохрани и помилуй! Не дай помереть этому кретину раньше времени, пусть еще потянет немного, — заголосила бабушка. — Ну конечно, он застрял у него в горле. Сашуля, родненький, колет тебе здесь?
— Не колет.
— Ну, может, покалывает немного, скажи. — Бабушка плакала, с ужасом осматривая мое горло.
— Баба, успокойся. Я ничего не глотал.
— Проглотил, проглотил, — настаивала бабушка, — Осколки легко глотаются. Стекло гладкое, скользкое. Прошло — он и не заметил. А в горле застряло. Сашуля, — заплакала она, — ты прислушайся к себе, может покалывает слегка, царапает в горле, а?
Мне становилось не по себе. Может я, правда, проглотил осколок? Он отскочил и прямо в рот, а я не заметил. Ведь стекло гладкое, скользкое… проскочило — я и не почувствовал. Ну, конечно! Я даже вспомнил момент, когда я мог проглотить.
Я прислушался к себе.
— Ну что, Сашенька?
— Баба, колет!!! — закричал я и снова закашлялся от резкого укола в горле.
Меня затрясла дрожь. Ноги стали ватными, а во рту резко пересохло, от чего в горле закололо еще сильнее.
— Бабонька, колет, ох колет, — заныл я дрожащим, прерывающимся голосом. Осколок, наверное, повредил связки.
— Ой, сделай что-нибудь, бабонька, колет, колет!
Бабушка вытащила из ящика тумбочки длинный пинцет.
— Открой рот!
Я открыл.
Бабушка долго смотрела мне в горло, после чего обреченно плюхнулась на табурет и запричитала.
— Не достать… Уже и не видно его. Глубоко прошел… Не перекрыл бы трахею, а то и до больницы не довезешь — сдохнет на месте. Будь проклят тот день и час, когда я положила это стекло! Будь я проклята, за это! Будь прокляты эти проклятые заводы, которые делают такие сраные стекла, что бьются от малейшего удара. Сашенька, где тебе сейчас колет?
— Вот здесь, — показал я.
Кололо уже ниже.
— Спускается… Что же делать? Не дыши! — крикнула бабушка и потащила меня к кровати, — Иди сюда, Сашуля, иди. Встань на кровать на четвереньки попкой кверху, может, выйдет.
Я встал.
— Ох, тебе же нельзя вниз головой с твоим внутричерепным давлением. Ляг, ляг и лежи, не дыши.
— Что теперь будет, баба?
— Не дыши.
— Что будет?!
— Что будет? Осколок идет по пищеводу и разрезает его на ленточки. На ленточки! Пищевод — это как трубка, а он разрежет его на ленточки. Пища попадет не в желудок, а вывалится в брюшную полость. Загниет, и ты заживо будешь гнить вместе с ней. Это в лучшем случае. Если не пойдет дальше пищевода.
— А если ничего не есть? — прохрипел я, чувствуя близкий конец.
— Не дыши! Все равно, будет внутреннее кровоизлияние. А если пойдет дальше, порежет на куски все внутри: сердце, почки, печень — все! Где тебе сейчас колет?
Кололо еще ниже.
— Продвигается, — всхлипнула бабушка.
— Режет на ленточки, — прохрипел я.
Бабушка вскочила.
— Что я, туша старая, жду?! Надо резать! Ах, как же тебя, сволочь, резать, когда тебе нельзя никакого наркоза?!
Бабушка побежала в другую комнату звонить в "скорую". Я остался лежать наедине со своими страданиями. Кололо нестерпимо. Я чувствовал, как осколок движется у меня внутри и, переворачиваясь, режет внутренности на кусочки и ленточки. Вот он царапнул одним своим концом, вот другим…
Бабушка вернулась.
— Ты позвонила? — страдальчески спросил я, держась за живот, — Он продвинулся еще дальше.
— Кретин и сволочь! Если ты будешь морочить мне голову, я тебя сама напихаю осколками.
Бабушка держала в руке треугольный кусок стекла. Оказалось, недостающий осколок прилип на соке каланхое к ее тапочку, а когда она пошла звонить, отвалился.
— Какого ляда ты морочил мне голову?
— Но мне колет, баба!
— Чтоб тебе кололо всю жизнь, негодяй! Я извелась до кровавой пены, а ты измываешься. Пусть тебе мама купит собачку, и ты будешь ее дрочить, а меня не надо! Это же надо, над чужим страхом, над чужой болью так издеваться жестоко… — заплакала бабушка, доставая нитроглицерин, — Ну, ничего, садист, тебе все это горючими слезами выльется, горше моих. По—настоящему страдать будешь, не притворно.
— Но мне вправду колет, — жалобно возразил я.
— Поколет и перестанет! — отрезала бабушка.